• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
20:40 

Во время охоты на фей всегда затыкайте уши:
Крик умирающей феи может испортить слух.
Прежде, чем приступить, их две недели сушат,
Вывесив за окно или свалив в углу.

Фей растирайте в ступке до однородной массы
И принимайте внутрь дважды в день до еды
Снадобье это лечит кашель, артрозы, насморк,
Перебивает страхи и сигаретный дым.

Искоренит усталость, гнев и хандру развеет,
Высушит взгляд и голос, выхолостит слова.
Правда, потом годами снятся мертвые феи.
Но от таких видений есть неплохой отвар.

Во время охоты на цвергов не думайте о любимых...

@темы: почти взрослые, стихи

20:42 

Ванька с размаху в стену втыкает нож: "как потемнеет лезвие -- кличь подмогу". Тащит к двери рюкзак, на больную ногу тяжко ступая. Молча глядит в окно. Там, за окном, сгущаются облака, тает кармин заката, поют сирены. Марья сидит, к груди подтянув колени, часто моргает, пялится на плакат со знаменитой четверкой из Ливерпуля, думает про себя "кто ж тебе поможет: глуп, неудачлив, хром, и такая рожа, будто в младенчестве в уксус тебя макнули".

Ванька шнурует ботинки, берет тесак, думает про себя "Не реви, ну что ты, ну некрасив, ну глуп. Тоже мне, забота. Ты у меня -- за ум, ты -- моя краса". Сам затворяет дверь, входит в темный лифт, едет, от вони рукой прикрывая нос. Марья себе позволяет немного слёз: ровно три капли и сдавленный жалкий всхлип.

Где-то за МКАДом -- бархатные поля. Ветер свистит, злые вести несёт с востока. Роща за окнами шепчет: суха осока, нежен шиповник, глух камень, сыра земля. Марья сидит на месте. Два дня. Две ночи. Что-то поёт под нос себе, как умеет. Вечером третьего дня нож в стене чернеет и начинает плакать и кровоточить. Марья хватает гладкую рукоять, тащит его из стенки, выходит в город. Думает про себя: "я иду, я скоро, ты постарайся как-нибудь устоять..."

@темы: проза

23:52 

Добро пожаловать, сэр Бом!
Вам чай с лимоном? с молоком?
Ах! Что это? Разбилась чашка?
Но вы не обожглись, бедняжка?
Позвольте, я вас промокну...
Пустяк! Возьмем еще одну,
Я сам частенько их роняю.
Не огорчайтесь! Выпьем чаю.
Как там ваш родственник, сэр Бом? —
Ну, тот, что пробил стенку лбом,—
Встает с постели понемногу?
Ну, слава богу, слава богу...
Поосторожней, сэр! Ваш стул!..
Как он ужасно громыхнул!
Вы не ушиблись? Просто счастье!
Что — снова склеить эти части?
Не стоит, стул был старый — он
Елизаветинских времен.

Там вензель был на верхней планке.
Оставьте на полу останки!
Забудемте про старину;
Давайте подойдем к окну.
Тут вся стена плющом увита.
Куда вы, сэр?!
Окно закрыто!!!
Вы не порезались стеклом?
Нет? Это — чудо, милый Бом!
Я показать хотел вам что-то.
Вот эта ваза — терракота —
Довольно ценная... была.
Ну, ничего! Нога цела?
Я рад, что вы знаток фарфора.
Уже уходите? Так скоро?
Почаще к нам!
Всегда вас ждем!
До встречи, дорогой сэр Бом!

@темы: сказки, стихи

02:11 

Где моя любимая?

cornaja panna Niasviza
ненастоящая еврейка. это я.
Fraxinum rogaveram: Ubi est carissima?
Non respondit fraxinus, movens capite…
Populum rogaveram: Ubi est carissima?
Populus velavit me flavis foliis.

Autumnum rogaveram: Ubi est carissima?
Autumnus respondit mi imbre maximo.
Pluviam rogaveram: Ubi est carissima?
Flevit diu pluvia ad mea limina.

Lunam rogitaveram: Ubi est carissima? -
Latuit in nubilo, non respondit mi.
Nubem rogitaveram: Ubi est carissima? -
In caelesti caerula liquefacta est.

Unice amice mi, ubi est carissima?
Dic mi, ubi latuit, scisne, ubi est?
Et amicus intimus dixit sine fraude:
Quae tibi carissima et amica fuerat
Mihi ex hoc tempore uxor facta est.

Fraxinum rogaveram…
Populum rogaveram…
Autumnum rogaveram…

@темы: стихи, иностранные

02:15 

Мастер-тарабука

cornaja panna Niasviza
ненастоящая еврейка. это я.
К открытию выставки все уже было готово...Он сидел в галерее, пил с Шерманом холодное пиво, принесенное из соседней забегаловки, и оглядывал картины на стенах.
Это была первая его серьезная выставка в стране. Прошел год после приезда — целый год, в течении которого он болтался по городам в поисках работы, по галереям в попытках заинтересовать хозяев своими картинами, по кибуцам и сельхозкооперативам, стараясь получить заказы на раскрашивание водонапорных башен.
Наконец, Шерман дал согласие выставить его работы к празднику Суккот на целых две недели. Время было хорошее, осеннее, туристическое — Митя строил планы и ждал от этой выставки некоего поворота судьбы.
— Осталось последнее, — сказал Шерман, прихлебывая пиво и отирая толстой пятерней пену с усов. — Cейчас приедет специалист по освещению...
— Я люблю, чтобы всем занимались профессионалы, — сказал он, помолчав. Казалось странным, что у этой пивной бочки, обсиженной бородавками, одна из самых эстетских и дорогих галерей в стране.
— Я не как некоторые: повесил картины и будь что будет, — добавил он... — последнее слово в экспозиции у меня говорит специалист по освещению.
Тут раздался грохот и в витрину галереи чуть не влетел мотоцикл. Юноша, примчавший на нем, — необычайно хрупкий рядом со своим блестящим черным быком, — снял шлем, тряхнул гривой волос и оказался девушкой. Это и был специалист по освещению.
Она вошла, улыбаясь широкой клоунской улыбкой, шлем свисал на ремне со сгиба тонкого локтя, как корзинка с ягодами.
Мгновенно стала командовать, спорить по экспозиции, перевесила три картины местами и при этом смеялась, смеялась.. — странная особа: ничего смешного Митя во всем этом не находил. Но была она очень хороша, впоследствии выяснилось — откуда в ней странное сочетание отрешенной восточности и западной деловитости.
Восточный "крой" внешности — длинные брови на узком смуглом лице, и особенное стремительное изящество походки она заимствовала от отца, иракского еврея, прибывшего в страну в конце пятидесятых годов. Прозрачные, чуть выпуклые серые глаза с россыпью золотых крапинок на радужке, были материнскими. Ее мать вывезли перед войной из Германии в Палестину дальновидные и богатые родители. Эта взрывчатая смесь породила пятерых шумных, резких в движениях, обуянных страстью к мгновенному переключению жизненных скоростей, горластых детей обоего пола. Семья содержала два больших магазина электротоваров — в Тель-Авиве и Яффо, и фирму по установке освещений разных объектов.
Впрочем, все это выяснилось позже.
Несколько споткнувшихся друг о друга взглядов, две-три фразы — исключительно по делу! (она действительно была классным специалистом: где-то убрала прямой свет, где-то направила его прямо на картину, где-то приглушила, где-то вдруг осветила пустой угол с одинокой плетенной корзиной, — и экспозиция выставки мгновенно приобрела респектабельный, неуловимо западный, дорогой вид...); ее клоунские складочки вокруг всегда смеющегося рта, точные и плавные взлеты-движения рук, унизанных дешевыми серебрянными браслетами, какими — целыми гроздьями — торгуют арабы на "шук пишпишим" — блошинном рынке в Яффо, и главное, его, Мити, неожиданное и несвойственное ему с женщинами, смущение ...— словом, минут через двадцать поняли оба, что влипли.
Так началась эта легкая забавная связь...

В то время он за гроши снимал мастерскую в старом арабском доме в районе Яффского порта, неподалеку от "шука пишпишим", — крикливого, пестрого, знойного, пропахшего корицей и кориандром, маслами и марихуаной, пропитанного запахами затхлых старых вещей, свезенных сюда эмигрантами разных стран и эпох, мерцающего из тьмы глубоких лавок зеленоватой медью, блошинного рынка, расползшегося разлапистым крабом по дюжине окрестных переулков.

Железные, крашеные ярко-синей масляной краской, ставни высоких мавританских окон после полудня защищали комнату от прямых лучей палящего солнца.
Она приходила часам к трем, легкой узкой ладонью выбивала по рассохшейся двери дробь, он открывал, они обнимались в дверях и проковыляв так несколько шагов, валились наощупь на широкий деревянный топчан, застланный пестрым восточным покрывалом, купленным по дешевке все на том же блошинном рынке...

...Она серьезно занята была в семейном бизнесе, но кроме того, мастерила замысловатые украшения из бусин старого тусклого коралла, меди и серебра, лепила из глины и обжигала потешные фигурки танцующих евреев, которые быстро распродавались в дорогих туристических галереях в Яффо, писала стихи и — потрясающе играла на тамбурине.
Это выяснилось в первый же день, когда, поблескивая в полутьме то влажной от пота спиной, то узким плечом, вдруг открывающим белое полукружье груди, она прохаживалась, осваиваясь в его мастерской. И увидела на полке, среди стеклянных банок, кистей, бутылочек с лаком, — тамбурин, купленный Митей по случаю здесь же, на блошинном рынке.
— О, тарабука!
Немедля уселась на стул в той позе, в какой садилась на мотоцикл, тонкими коленями обхватила бочонок с натянутой на него пергаментно сухой кожей, и легким хлопком сложенных пальцев извлекла одинокий звук, — пустынный и глухой. Этот, тянущий душу, оклик древнего пастуха несколько мгновений таял между ними...Вдруг дробь переката — с запястья на ладонь — рассыпалась по мастерской, как рассыпается по склону горы стадо овец; монотонно и упруго бормотали обе руки на натянутой коже, вперебивку, легкими звонкими шлепками ладоней одна за другой; затем, на подкладке нежного гула, который она создавала трепетанием пальцев левой руки, правая стала плести сложнейшие рванные ритмы, рука металась, билась, как бабочка в сачке, сновала рыбкой, зависала, вытягивая из шкуры невидимые нити замирающего звука, и в тот самый миг, когда он угасал, гулкий и ровный набат колокола вновь распахивал кулису пустыни, за которой обрушивался грохот волн о дамбу, а следом пробегало стадо степных скакунов, и запоздало, робко — скакали копытца заблудившегося жеребенка....

Приподнявшись на локте, он зачарованно смотрел на голого божка с тамбурином в коленях.
В полутьме она была похожа на мальчика-подростка. Несколько тонких солнечных лезвий от ставен пересекали ее плечи и грудь.
Выпуклые серо-золотые глаза стрекозы смотрели сквозь него, руки продолжали изнурительную пляску.
Нежный рокот, любовный морок-бормот плыл по сумеречной прохладе мастерской...
— Где ты научилась?! — спросил он, когда она опустила обе ладони на тамбурин, словно успокаивая разгоряченного коня...
— Митья, ты имеешь мастер-тарабуку! — сказала она, подняв палец и важно улыбаясь.
(Позже обмолвилась, что игре на этом инструменте обучил ее дядя, младший брат отца, тот, что в юности, в Багдаде, несколько лет сопровождал игрой на тамбурине выступления самой непревзойденной Надьи — знаменитой танцовщицы, на чей танец живота съезжались любоваться богатеи "со всего Бовеля").

...Крики чаек в порту долетали до окон мастерской. И часто им вторила дробь и синкопические гулкие удары.
Бывало, она пальцами и ладонями выколачивала на Митиной спине сложные ритмы, изображая губами и горлом звуки тамбурина. Это было щекотно и смешно.
Никогда и ни с кем до того он так заразительно и много не хохотал в постели.
— Смешно?— спрашивала она после каждого взрыва хохота. — Правда, смешно?
И он отвечал :
— Обхохочешься...

Они виделись чуть ли не каждый день, но ночевать она не оставалась. Строгий устав ее большого семейства, скорее, все-таки, восточного, соблюдался всеми детьми. Особенно приглядывал за порядком старший брат.
— Я рассказала про тебя Аврааму, — сказала она как-то. — Он был бы рад познакомиться с тобой...
Вот, хочет все испортить, подумал Митя с досадой, видали мы этих старших братьев-сватов, а вслух проговорил.
— ...как-нибудь, при случае...
— Митья? А что бы ты делал, если б я исчезла?
Он обнял ее, улыбнулся...
— Стал бы тебя звать.
— Как? — удивилась она.
— А вот так: — и он несколько раз ударил ладонью по тамбурину...

Помнится, тогда она пропала на неделю, и он не искал ее. Знал, что придет сама. И она пришла, как ни в чем не бывало, со своей клоунской гримаской в уголках растянутого рта. Сказала, что уезжала в Мадрид с Моти Глюком, помогать ему монтировать выставку в Музее современного искусства.
Митя почувствовал злое тянущее чувство в груди, — неужели ревную?— подумал, мысленно усмехнувшись. Но она в тот вечер особенно безумствовала, колотила по тамбурину, хохотала, хохотала...Смотрела на него серо-золотыми стрекозьими глазами:
— Митья, для тебя исполняет Мастер-тарабука! — и щекотно выстукивала на его спине сложнейшие ритмы:
— Смешно? Правда, смешно?
— Обхохочешься...

Месяца через три чудом, — а вернее, немыслимыми усилиями и челночной дипломатией двух его покровителей, — он заполучил годовой грант от Союза художников на поездку во Флоренцию.
Это было захлестнувшим его счастьем:Италия, музеи, картины великих мастеров и возможность писать, не задумываясь о куске хлеба...Последние недели перед отъездом он был так возбужден, так озабочен приготовлениями в дорогу, так боялся всего, что могло бы помешать сбывающейся мечте...С Мастер-тарабукой они почти не виделись... Встретились только перед самым отъездом, мельком...Он был рассеян, весел, небрежен...Хоть убей, даже не помнил — как расставались.
И уехал.

Италия смыла с него всю прошлую жизнь, все любови и дружбы, поглотила, провернула его, словно в мясорубке. Год пролетел — не ухватишься, но ему удалось зацепиться в одной дизайнерской фирме и остаться в одном из городков под Флоренцией еще на год...За это время у него были три связи — две пустяшные, одна задевшая настолько, что несколько раз всерьез задумывался — не жениться ли? Однако, Бог миловал, и два года спустя после отъезда он вернулся в Яффо...

Не сразу вспомнил о Мастер-тарабуке, и не сразу стал ее искать. Просто поначалу чего-то недоставало в морском воздухе этой местности — крикам чаек в порту не вторили гулкие удары тамбурина. Однажды, сидя в компании художников в портовом ресторанчике (здешние арабы подавали к жареной форели какой-то особенный кисловато терпкий соус), он обознался, приняв за нее какую-то девушку, входящую в двери, и по внезапному болезненному толчку в груди понял, что немедленно хочет увидеть ее, услышать ее смех, заглянуть в серо-золотые глаза стрекозы...
Он стал спрашивать о ней, разыскивать повсюду. Наконец, кто-то сказал, что она уехала в Швейцарию, живет в Цюрихе, замужем...
Конечно, он не стал горевать — какая чепуха, в самом деле!...Да и странно было бы ожидать, что она здесь тоскует по нему в одиночестве...Она забавно смеялась, это правда... "Митья, ты имеешь мастер-тарабуку!"...Дай Бог ей счастья...
Прошел еще год, он забыл о ней. Вернее, вспоминал только по праздникам, когда мальчишки выносили на улицы тамбурины и неумело били в них, стараясь "переколотить" один другого. Вот тогда некоторое сжатие...да нет, легчайший сквознячок нежно так пролетал по сердцу...нет, не мог он этого объяснить!...

Однажды сидел в мастерской у друга-скульптора.
Вдруг открылась дверь и вошла она — просто и буднично: в том же мотоциклетном шлеме, та же клоунская длинная улыбка, те же серо-золотые глаза. Он ахнул, оцепенел, вскочил ей навстречу, они крепко обнялись, поглядели друг на друга, расхохотались...Она совсем не изменилась. Да что ж ты — так и ездишь по всему миру на своем мотороллере? — смеясь, спросил он. — Нет, конечно, одолжила у брата на месяц, пока тут кручусь...
Вместе вышли на улицу. Ему нужно было ехать куда-то по делам, — неважно, он уже забыл обо всем. Сейчас важно было только то, что она вернулась.
И уже невозможно внятно объяснить самому себе — почему, почему он уехал без нее, почему жил без нее эти годы, и как же теперь загладить свою вину, как не отпустить ее, вот так прижать к себе, и уже не отпускать от себя ни на минуту!)
Она села к нему в машину "на минутку" и, заехав на задворки какого-то здания, он остановился, повернулся к ней, они подались друг к другу, затянув долгий нежный поцелуй стосковавшимися губами.
Наконец, она оторвалась и, уперев ладони в его грудь, долго пристально всматривалась в его лицо своими веселыми стрекозьими глазами.
Потом проговорила:
— Митья, у меня эйдс.

Он взмок мгновенно и обильно, словно его окатили фонтанные струи. Волна жара поднялась из желудка, руки и лицо покрылись гусиной кожей.

Первым желанием было — бежать, не оглядываясь, бросив ее вместе с машиной тут же, на задворках старого Яффо.
Страшным усилием воли он пригвоздил себя к сидению и даже не откинулся назад, не отодвинулся, не отвернулся.
Она стала рассказывать, горько улыбаясь, как отвернулись, отгородились от нее родные, как презирает ее старший брат, Авраам...Говорила просто, буднично, снимая легкой ладонью слезы, катящиеся по щекам...
— Вот куплю колокольчик на блошинном рынке, повешу на шею, буду ходить...
— Зачем — колокольчик? — машинально спросил он, почти не слыша, судорожно вспоминая, что с утра был у зубного врача и там, должно быть, ранка еще не затянулась...
— Колокольчик на шею и балахон с капюшоном на лицо...— повторила она. — Так прежде бродили по свету прокаженные...
— Ты не бойся, — сказала она, глядя на него прямо, — поцелуй не заразен. Ты же знаешь, заражаются через кровь или...
— Или,— слабо улыбнувшись повторил он. И опять вспомнил, что с утра был у зубного врача ...
— Я уверена, что ты чист...Все это случилось уже после тебя... Ты уехал, Митья, и не звонил...Я звала тебя. Я каждый день играла на тарабуке — мне казалось, что я выманю тебя оттуда...Никогда я не играла так прекрасно...
— Это... твой муж? — проговорил он наконец.
— Нет, — сказала она легко...— я живу с один парнем, беднягой, которого заразила, не зная еще, что больна...
Он заставил себя еще посидеть с ней рядом, не в силах прикоснуться к ней и умирая от ужаса...Заставил себя вновь и вновь выслушивать ее жалобы на семью...
— Только ты один, — говорила она, плача и улыбаясь своим клоунским ртом, — Только ты один не изменился в лице, когда узнал...
Наконец он дождался, когда она выйдет из машины, невероятным напряжением лицевых мышц удерживая на лице улыбку, помахал ей рукой, и когда она исчезла за углом, открыл дверцу машины и собрав всю слюну во рту, сплюнул на грязный мазутный асфальт. Ему показалось, что в слюне кровь. Он вышел, присел на корточки и долго с колотящимся сердцем всматривался в крошечную пенную лужицу...

Так начался изнурительный кошмар этих двух недель, в продолжение которых он пытался заставить себя решиться на проверку и одновременно уговорить, что здоров и ни в какой проверке не нуждается.
Чтобы избежать контактов с женщинами, объявил двум постоянным подружкам, что уезжает на ближайшие дни в Германию, а сам часами сидел в запертой, с закрытыми железными ставнями, мастерской. Бродил при свете лампы от картины к картине, а когда останавливался перед большим острым обломком старинного зеркала, подобранного у антикварной лавки, долго и тупо разглядывал свое, исполосованное солнечными лезвиями сквозь ставни, лицо. Часто взгляд его падал на тамбурин, запыленный с тех пор, как она играла на нем, тогда подходил и вяло шлепал ладонью по туго натянутой коже.
Он перестал спать и почти ничего не ел... Стал подсчитывать — сколько проживет еще, если заразился. И как быть — тянуть ли резину мгновенно осевшей жизни или уйти сразу, не успев стать парией и проклятьем для друзей и женщин. И как и у кого — не вызывая подозрений — узнать, насколько быстро проявятся признаки болезни?
Он резко похудел, и в один из этих тягостных тупых вечеров у него вдруг начался приступ астмы — первый приступ болезни, которая потом будет мучать его всю жизнь.
Начался этот приступ неожиданно — от взгляда все на тот же, покрытый пылью, тамбурин. Ему показалось, что пыль мешает ему дышать, забивается в горло и ноздри, оседает на легких, пробкой стоит в бронхах. Прокашлялся, пытаясь избавиться от незнакомого ощущения; но пыль преследовала его — она уже носилась по мастерской, шевелилась на полках, облачками поднималась при каждом шаге, при каждом движении.
Он закашлялся, снова и снова пытаясь прочистить горло, все чаще и чаще дыша, сипя, отплевывая слюну, пытаясь вдохнуть, протолкнуть воздух внутрь сквозь игольное ушко в горле...
Наконец, схватил проклятый тамбурин и, кулаком толкнув ставни, со всей силы выкинул его наружу. Тот ударился о камни забора напротив и покатился вниз по крутизне узкой улочки, запрыгал по ступеням, нагнал какого-то, испуганно отпрянувшего, туриста, покатился дальше...
Морской воздух криками чаек влился в мастерскую, влажно зашевелился в занавеске на двери, раскачал плетенный колпак на лампе под высоким потолком...

Наутро Митя уже сидел в коридоре отдельного флигеля во дворе клиники, дожидаясь своей очереди — на анализ крови.
И спустя несколько адовых дней, перемежающихся приступами удушья, которые он считал первыми признаками заражения и все-таки надеялся на что-то немыслимое, неизреченное, лишь ночами выдыхаемое им словом "..о-о-осподи!!" — (самыми страшными были ночи и мысли о необходимости и неотвратимости самоубийства), — он опять сидел в чертовом флигеле и ждал своей очереди. Его колотил озноб.
Всех, сидящих в очереди, вызывали попеременно в два кабинета. И судя по тому, что из одной двери люди выходили с обморочно счастливыми лицами, а из другой — как слепые и оглушенные рыбы, чуть ли не руками нащупывая дорогу к выходу, он понял, что в этих разных комнатах дают разные ответы.
Последние несколько минут, когда он ждал — в какую комнату его позовут, он никогда не забудет. Они станут мучить его в снах — эти две двери, открывающиеся попеременно. И его будут звать то в одну, то в другую, из них будут тянуться к нему страшные руки и тащить в разные стороны, и рвать на части...
... Наконец, из "хорошей" комнаты выглянула сестра и назвала его фамилию.
Он остался сидеть. Чайки кричали в ушах, монотонно гудел тамбурин.
Она снова назвала его фамилию и спросила — что, нет такого?
Тогда он поднял руку, вяло улыбаясь...

За все это время она не позвонила ни разу. Сначала он боялся, что не сможет скрыть ужаса и ненависти, если она предложит встретиться.
Потом оценил ее деликатность.
Потом подумал, что она уже уехала и — ощутил странную смесь облегчения и досады: как же так, не попрощаться, даже по телефону?! Не могут же они после всего вот так расстаться, не сказав друг другу последнего слова?

Наконец, раздался звонок.
— Митья, — услышал он ее забавный, с этими восточными низкими обертонами, такой милый, такой смешной, безопасный голос...— Я уезжаю...
— Когда?! — вскрикнул он. Сердце его вдруг забилось, как бывает при неожиданной и тяжкой вести. Вдруг, в одно мгновение он понял — чем она была в его жизни.
— Я звоню из аэропорта...Уже сдала чемодан, сейчас допью кофе и поднимусь в зал ожидания...
— Как же ты могла...
— Дорогой мой, молчи!...не надо этих слов. Ничего уже не надо. Я — сколько проживу — буду благодарна тебе за твое лицо тогда...Я ведь следила, внимательно следила... Все-таки, я не зря всю жизнь люблю тебя, Митья...

Он заметался по мастерской... Остановился перед полкой, на которой столько лет пылился ее тамбурин. Он видел ее серо-золотые плачущие глаза, ее клоунскую гримаску в углах рта...
— Гад! — сказал он своему отражению. — У, гадина!

Сбежал вниз, сел в машину и выжимая предельную скорость, — как когда-то она на своем мотоцикле, — помчался в аэропорт...
...Она уже прошла за барьер.
— Мастер-тарабука!!
Она оглянулась, всплеснула руками, засмеялась, засмеялась... Что-то сказала, затеребила какую-то блестящую штуку на шее.
— Я ни черта не слышу!! — крикнул он, боясь расплакаться. Они стояли у барьера, кричали через головы пассажиров, проходящих контроль.
— ...колокольчик..! Правда смешно?!
— если...все-таки..позвони мне!
— ..когда-нибудь...если буду...
Голоса их долетали сквозь гул толпы как замирающие звуки тамбурина.
Удар, хлопок, торопливая россыпь, остывающий звук.
Удаляющийся звон колокольчика...
Смешно...
Правда, смешно?
Обхохочешься...

@темы: Дина Рубина, проза

02:17 

Отче наш

cornaja panna Niasviza
ненастоящая еврейка. это я.
Pater noster, qui es in caelis,
sanctificetur nomen tuum.
Adveniat regnum tuum.
Fiat voluntas tua,
sicut in caelo, et in terra.
Panem nostrum quotidianum da nobis hodie,
et dimitte nobis debita nostra,
sicut et nos dimittimus debitoribus nostris.
Et ne nos inducas in tentationem,
sed libera nos a malo.
Amen.

@темы: латынь, молитва

02:23 

притча о троллинге

cornaja panna Niasviza
ненастоящая еврейка. это я.
Гаутама Будда проходил мимо одной деревни, в ней жили противники буддистов.

Жители выскочили из домов, окружили его и начали оскорблять. Ученики Будды начали сердиться и уже готовы были дать отпор, но присутствие Учителя действовало успокаивающе. А то, что он сказал, привело в замешательство и жителей деревни, и учеников.

Он повернулся к ученикам и сказал:

— Вы разочаровали меня. Эти люди делают свое дело. Они разгневаны. Им кажется, что я враг их религии, их моральных ценностей. Эти люди оскорбляют меня, это естественно. Но почему вы сердитесь? Почему у вас такая реакция? Вы позволили этим людям манипулировать вами. Вы зависите от них. Разве вы не свободны?

Люди из деревни не ожидали такой реакции. Они были озадачены. В наступившей тишине Будда обратился к ним:

— Вы всё сказали? Если вы не всё сказали, у вас еще будет возможность высказать мне всё, что вы думаете, когда мы будем возвращаться.

Люди из деревни сказали:

— Но мы оскорбляли тебя, почему ты не сердишься на нас?

Будда ответил:

— Вы свободные люди, и то, что вы сделали — ваше право. Я на это не реагирую. Я тоже свободный человек. Ничто не может заставить меня реагировать, и никто не может влиять на меня и манипулировать мною. Мои поступки вытекают из моего внутреннего состояния.

И я хотел бы задать вам вопрос, который касается вас. В предыдущей деревне люди встречали меня, приветствовали, они принесли с собой цветы, фрукты, сладости. Я сказал им: «Спасибо, мы уже позавтракали. Заберите эти фрукты и сладости с моим благословением себе. Мы не можем нести их с собой, мы не носим с собой пищу». А теперь я спрашиваю вас:

— Что они должны сделать с тем, что я не принял и вернул им назад?

Один человек из толпы сказал:

— Должно быть, они раздали фрукты и сладости своим детям, своим семьям.
— Что же будете делать вы со своими оскорблениями и проклятиями? Я не принимаю их и возвращаю вам. Если я могу отвергнуть те фрукты и сладости, они должны забрать их обратно. Что можете вы сделать? Я отвергаю ваши оскорбления, так что и вы уносите свой груз по домам и делайте с ним все, что хотите.

@темы: проза, притча

02:24 

А ВЫ МОГЛИ БЫ?

cornaja panna Niasviza
ненастоящая еврейка. это я.
А ВЫ МОГЛИ БЫ?

Я сразу смазал карту будня,
плеснувши краску из стакана;
я показал на блюде студня
косые скулы океана.
На чешуе жестяной рыбы
прочел я зовы новых губ.
А вы
ноктюрн сыграть
могли бы
на флейте водосточных труб?

@темы: Маяковский, стихи

02:25 

cornaja panna Niasviza
ненастоящая еврейка. это я.
Вам, проживающим за оргией оргию,
имеющим ванную и теплый клозет!
Как вам не стыдно о представленных к Георгию
вычитывать из столбцов газет?

Знаете ли вы, бездарные, многие,
думающие нажраться лучше как,-
может быть, сейчас бомбой ноги
выдрало у Петрова поручика?..

Если он приведенный на убой,
вдруг увидел, израненный,
как вы измазанной в котлете губой
похотливо напеваете Северянина!

Вам ли, любящим баб да блюда,
жизнь отдавать в угоду?!
Я лучше в баре блядям буду
подавать ананасную воду!

@темы: Маяковский, стихи

02:25 

cornaja panna Niasviza
ненастоящая еврейка. это я.
Февраль. Достать чернил и плакать!
Писать о феврале навзрыд,
Пока грохочащая слякоть
Весною черною горит.

Достать пролетку. За шесть гривен
Чрез благовест, чрез клик колес
Перенестись туда, где ливень
Еще шумней чернил и слез.

Где, как обугленные груши,
С деревьев тысячи грачей
Сорвутся в лужи и обрушат
Сухую грусть на дно очей.

Под ней проталины чернеют,
И ветер криками изрыт,
И чем случайней, тем вернее
Слагаются стихи навзрыд.

@темы: Пастернак, стихи

02:26 

cornaja panna Niasviza
ненастоящая еврейка. это я.
Быть знаменитым некрасиво.
Не это подымает ввысь.
Не надо заводить архива,
Над рукописями трястись.

Цель творчества - самоотдача,
А не шумиха, не успех.
Позорно, ничего не знача,
Быть притчей на устах у всех.

Но надо жить без самозванства,
Так жить, чтобы в конце концов
Привлечь к себе любовь пространства,
Услышать будущего зов.

И надо оставлять пробелы
В судьбе, а не среди бумаг,
Места и главы жизни целой
Отчеркивая на полях.

И окунаться в неизвестность,
И прятать в ней свои шаги,
Как прячется в тумане местность,
Когда в ней не видать ни зги.

Другие по живому следу
Пройдут твой путь за пядью пядь,
Но пораженья от победы
Ты сам не должен отличать.

И должен ни единой долькой
Не отступаться от лица,
Но быть живым, живым и только,
Живым и только до конца.

@темы: Пастернак, стихи

02:26 

ГАМЛЕТ

cornaja panna Niasviza
ненастоящая еврейка. это я.
Гул затих. Я вышел на подмостки.
Прислонясь к дверному косяку,
Я ловлю в далеком отголоске,
Что случится на моем веку.

На меня наставлен сумрак ночи
Тысячью биноклей на оси.
Если только можно, Aвва Oтче,
Чашу эту мимо пронеси.

Я люблю твой замысел упрямый
И играть согласен эту роль.
Но сейчас идет другая драма,
И на этот раз меня уволь.

Но продуман распорядок действий,
И неотвратим конец пути.
Я один, все тонет в фарисействе.
Жизнь прожить - не поле перейти.

@темы: Пастернак, стихи

02:27 

cornaja panna Niasviza
ненастоящая еврейка. это я.
Слаб голос мой, но воля не слабеет,
Мне даже легче стало без любви.
Высоко небо, горный ветер веет
И непорочны помыслы мои.

Ушла к другим бессонница-сиделка,
Я не томлюсь над серою золой,
И башенных часов кривая стрелка
Смертельной мне не кажется стрелой.

Как прошлое над сердцем власть теряет!
Освобожденье близко. Все прощу.
Следя, как луч взбегает и сбегает
По влажному весеннему плющу.

@темы: стихи, Ахматова

02:28 

cornaja panna Niasviza
ненастоящая еврейка. это я.
ОБЛЕТАЮТ ПОСЛЕДНИЕ МАКИ

Облетают последние маки,
Журавли улетают, трубя,
И природа в болезненном мраке
Не похожа сама на себя.

По пустынной и голой алее
Шелестя облетевшей листвой,
Отчего ты, себя не жалея,
С непокрытой бредешь головой?

Жизнь растений теперь затаилась
В этих странных обрубках ветвей,
Ну, а что же с тобой приключилось,
Что с душой приключилось твоей?

Как посмел ты красавицу эту,
Драгоценную душу твою,
Отпустить, чтоб скиталась по свету,
Чтоб погибла в далеком краю?

Пусть непрочны домашние стены,
Пусть дорога уводит во тьму,-
Нет на свете печальней измены,
Чем измена себе самому.

@темы: Заболоцкий, стихи

02:28 

cornaja panna Niasviza
ненастоящая еврейка. это я.
Умирая, не скажу: была.
И не жаль, и не ищу виновных.
Есть на свете поважней дела
Страстных бурь и подвигов любовных.

Ты - крылом стучавший в эту грудь,
Молодой виновник вдохновенья -
Я тебе повелеваю: - будь!
Я - не выйду из повиновенья.

@темы: Цветаева, стихи

02:29 

cornaja panna Niasviza
ненастоящая еврейка. это я.
Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес,
Оттого что лес -- моя колыбель, и могила -- лес,
Оттого что я на земле стою -- лишь одной ногой,
Оттого что я тебе спою -- как никто другой.

Я тебя отвоюю у всех времен, у всех ночей,
У всех золотых знамен, у всех мечей,
Я ключи закину и псов прогоню с крыльца --
Оттого что в земной ночи я вернее пса.

Я тебя отвоюю у всех других -- у той, одной,
Ты не будешь ничей жених, я -- ничьей женой,
И в последнем споре возьму тебя -- замолчи! --
У того, с которым Иаков стоял в ночи.

Но пока тебе не скрещу на груди персты --
О проклятие! -- у тебя остаешься -- ты:
Два крыла твои, нацеленные в эфир, --
Оттого что мир -- твоя колыбель, и могила -- мир!

@темы: Цветаева, стихи

02:30 

попытка ревности

cornaja panna Niasviza
ненастоящая еврейка. это я.
ПОПЫТКА РЕВНОСТИ

Как живется вам с другою,-
Проще ведь?- Удар весла!-
Линией береговою
Скоро ль память отошла

Обо мне, плавучем острове
(По небу - не по водам)!
Души, души!- быть вам сестрами,
Не любовницами - вам!

Как живется вам с простою
Женщиною? Без божеств?
Государыню с престола
Свергши (с оного сошед),

Как живется вам - хлопочется -
Ежится? Встается - как?
С пошлиной бессмертной пошлости
Как справляетесь, бедняк?

"Судорог да перебоев -
Хватит! Дом себе найму".
Как живется вам с любою -
Избранному моему!

Свойственнее и сьедобнее -
Снедь? Приестся - не пеняй...
Как живется вам с подобием -
Вам, поправшему Синай!

Как живется вам с чужою,
Здешнею? Ребром - люба?
Стыд Зевесовой вожжою
Не охлестывает лба?

Как живется вам - здоровится -
Можется? Поется - как?
С язвою бессмертной совести
Как справляетесь, бедняк?

Как живется вам с товаром
Рыночным? Оброк - крутой?
После мраморов Каррары
Как живется вам с трухой

Гипсовой? (Из глыбы высечен
Бог - и начисто разбит!)
Как живется вам с сто-тысячной -
Вам, познавшему Лилит!

Рыночною новизною
Сыты ли? К волшбам остыв,
Как живется вам с земною
Женщиною, без шестых

Чувств?..
Ну, за голову: счастливы?
Нет? В провале без глубин -
Как живется, милый? Тяжче ли,
Так же ли, как мне с другим?

@темы: стихи, Цветаева

02:32 

cornaja panna Niasviza
ненастоящая еврейка. это я.
Имя твое — птица в руке,
Имя твое — льдинка на языке.
Одно-единственное движенье губ.
Имя твое — пять букв.
Мячик, пойманный на лету,
Серебряный бубенец во рту.

Камень, кинутый в тихий пруд,
Всхлипнет так, как тебя зовут.
В легком щелканье ночных копыт
Громкое имя твое гремит.
И назовет его нам в висок
Звонко щелкающий курок.

Имя твое — ах, нельзя! —
Имя твое — поцелуй в глаза,
В нежную стужу недвижных век.
Имя твое — поцелуй в снег.
Ключевой, ледяной, голубой глоток…
С именем твоим — сон глубок.

@темы: стихи, Цветаева

02:33 

cornaja panna Niasviza
ненастоящая еврейка. это я.
Вчера еще в глаза глядел,
А нынче — всё косится в сторону!
Вчера еще до птиц сидел,—
Всё жаворонки нынче — вороны!

Я глупая, а ты умен,
Живой, а я остолбенелая.
О, вопль женщин всех времен:
«Мой милый, что тебе я сделала?!»

И слезы ей — вода, и кровь —
Вода, — в крови, в слезах умылася!
Не мать, а мачеха — Любовь:
Не ждите ни суда, ни милости.

Увозят милых корабли,
Уводит их дорога белая...
И стон стоит вдоль всей земли:
«Мой милый, что тебе я сделала?»

Вчера еще — в ногах лежал!
Равнял с Китайскою державою!
Враз обе рученьки разжал,—
Жизнь выпала — копейкой ржавою!

Детоубийцей на суду
Стою — немилая, несмелая.
Я и в аду тебе скажу:
«Мой милый, что тебе я сделала?»

Спрошу я стул, спрошу кровать:
«За что, за что терплю и бедствую?»
«Отцеловал — колесовать:
Другую целовать», — ответствуют.

Жить приучил в самом огне,
Сам бросил — в степь заледенелую!
Вот что ты, милый, сделал мне!
Мой милый, что тебе — я сделала?

Всё ведаю — не прекословь!
Вновь зрячая — уж не любовница!
Где отступается Любовь,
Там подступает Смерть-садовница.

Самo — что дерево трясти! —
В срок яблоко спадает спелое...
— За всё, за всё меня прости,
Мой милый, — что тебе я сделала!

@темы: Цветаева, стихи

02:34 

cornaja panna Niasviza
ненастоящая еврейка. это я.
Даниил Хармс.

Плих и Плюх.

библиотека OCR -=anonimous=-


Глава первая


Каспар Шлих, куря табак,
Нёс под мышкой двух собак.
"Ну! - воскликнул Каспар Шлих.-
Прямо в речку брошу их!"

Хоп! - взлетел щенок дугой,
Плих! - и скрылся под водой.
Хоп! - взлетел за ним другой,
Плюх! - и тоже под водой.

Шлих ушёл, куря табак,
Шлиха нет, и нет собак.
Вдруг из леса, точно ветер,
Вылетают Пауль и Петер,
И тотчас же с головой
Исчезают под водой.
Не прошло и двух минут,
Оба к берегу плывут,
Вылезают из реки,
А в руках у них щенки.
Петер крикнул: "Это мой!"
Пауль крикнул: "Это мой!"
"Ты будь Плихом!"
"Ты будь Плюхом!"
"А теперь бежим домой!"

Петер, Пауль, Плих и Плюх
Мчатся к дому во весь дух.


Глава вторая


Папа Фиттих рядом с мамой,
Мама Фиттих рядом с папой
На скамеечке сидят,
Вдаль задумчиво глядят.
Вдруг мальчишки прибежали
И со смехом закричали:
"Познакомьтесь: Плюх и Плих!
Мы спасли от смерти их!"
"Это что ещё за штуки?"-
Грозно крикнул папа Фиттих.
Мама, взяв его за руки,
Говорит: "Не надо бить их!"
И к столу детей ведёт.
Плих и Плюх бегут вперёд.

Что такое?
Что такое?
Где похлёбка?
Где жаркое?
Две собаки Плюх и Плих
Съели всё за четверых.
Каспар Шлих, куря табак,
Увидал своих собак.
"Ну! - воскликнул Каспар Шлих.-
Я избавился от них!
Бросил в речку их на дно,
А теперь мне всё равно!"



Глава третья


Ночь.
Луна.
Не дует ветер.
На кустах не дрогнет лист.
Спят в кроватях
Пауль и Петер,
Слышен только
Храп и свист.
Плих и Плюх
Сидели тихо,
Но, услыша
Свист и храп,
Стали вдруг
Чесаться лихо
С громким стуком
Задних лап.
Почесав
Зубами спины
И взглянув
С тоской вокруг,
На кровати
Под перины
Плих и Плюх
Полезли вдруг.

Тут проснулись оба брата
И собак прогнали прочь.
На полу сидят щенята.
Ах, как долго длится ночь!
Скучно без толку слоняться
Им по комнате опять,-
Надо чем-нибудь заняться,
Чтобы время скоротать.

Плих штаны зубами тянет,
Плюх играет сапогом.
Вот и солнце скоро встанет,
Посветлело всё кругом.
"Это что ещё за штуки!"-
Утром крикнул папа Фиттих.
Мама, взяв его за руки,
Говорит: "Не надо бить их!
Будь хорошим.
Не сердись.
Лучше завтракать садись!"

Светит солнце.
Дует ветер.
А в саду,
Среди травы,
Стали рядом
Пауль и Петер.
Полюбуйтесь каковы!

Грустно воют
Плюх и Плих,
Не пускают цепи их.
Плих и Плюх в собачьей будке
Арестованы на сутки.

Каспар Шлих, куря табак,
Увидал своих собак.
"Ну! - воскликнул Каспар Шлих.
Я избавился от них!
Бросил в речку их, на дно,
А теперь мне всё равно!"



Глава четвёртая


Мышку, серую плутовку,
Заманили в мышеловку.
Эй, собаки,
Плюх и Плих!
Вот вам завтрак на двоих!

Мчатся псы и лают звонко,
Ловят быстрого мышонка,
А мышонок не сдаётся,
Прямо к Паулю несётся.
По ноге его полез
И в штанах его исчез.
Ищут мышку Плюх и Плих,
Мышка прячется от них.

Вдруг завыл от боли пёс,
Мышь вцепилась Плюху в нос!
Плих на помощь подбегает,
А мышонок - прыг назад,
Плиха за ухо хватает
И к соседке мчится в сад.
А за мышкой во весь дух
Мчатся с лаем Плих и Плюх.
Мышь бежит,
За ней собаки.
Не уйти ей от собак.
На пути
Левкои,
Маки,
Георгины
И табак.

Псы рычат,
И громко воют,
И ногами
Землю роют.
И носами
Клумбу роют,
И рычат,
И громко воют.
В это время Паулина,
Чтобы кухню осветить,
В лампу кружку керосина
Собиралась перелить.

Вдруг в окошко поглядела
И от страха побледнела.
Побледнела,
Задрожала,
Закричала:
"Прочь, скоты!
Всё погибло.
Всё пропало.
Ах, цветы, мои цветы!"
Гибнет роза,
Гибнет мак,
Резеда и георгин!
Паулина на собак
Выливает керосин.
Керосин
Противный,
Жгучий,
Очень едкий
И вонючий!

Воют жалобно собаки,
Чешут спины
И бока,
Топчут розы,
Топчут маки,
Топчут грядки табака.

Громко взвизгнула соседка
И, печально крикнув: "У-у-у!",
Как надломленная ветка,
Повалилась на траву.


Каспар Шлих, куря табак,
Увидал своих собак.
И воскликнул Каспар Шлих:
Я избавился от них!
Я их выбросил давно,
И теперь мне всё равно!"




Глава пятая


Снова в будке Плюх и Плих.
Всякий скажет вам про них:
"Вот друзья, так уж друзья!
Лучше выдумать нельзя!"
Но известно, что собаки
Не умеют жить без драки.
Вот в саду, под старым дубом,
Разодрались Плих и Плюх
И помчались друг за другом
Прямо к дому во весь дух.

В это время мама Фиттих
На плите пекла блины.
До обеда покормить их
Просят маму шалуны.
Вдруг из двери мимо них
Мчатся с лаем Плюх и Плих.
Драться в кухне мало места:
Табурет, горшок и тесто,
И кастрюля с молоком
Полетели кувырком.
Пауль кнутиком взмахнул,
Плиха кнутиком стегнул.
Петер крикнул:

"Ты чего
Обижаешь моего?
Чем собака виновата?"
И кнутом ударил брата.
Пауль тоже рассердился,
Быстро к брату подскочил,
В волоса ему вцепился
И на землю повалил.
Тут примчался папа Фиттих
С длинной палкою в руках.
"Ну, теперь я буду бить их!"-
Закричал он впопыхах.
"Да,- промолвил Каспар Шлих,-
Я давно побил бы их.
Я побил бы их давно!
Мне-то, впрочем, всё равно!"
Папа Фиттих на ходу
Вдруг схватил сковороду
И на Шлиха блин горячий
Нахлобучил на ходу.

"Ну! - воскликнул Каспар Шлих.-
Пострадал и я от них.
Даже трубка и табак
Пострадали от собак!"



Глава шестая


Очень, очень, очень, очень
Папа Фиттих озабочен...
"Что мне делать?-говорит.-
Голова моя горит.
Петер - дерзкий мальчуган,
Пауль-страшный грубиян,
Я пошлю мальчишек в школу,
Пусть их учит Бокельман!"

Бокельман учил мальчишек,
Палкой по столу стучал.
Бокельман ругал мальчишек
И, как лев, на них рычал.
Если кто не знал урока,
Не умел спрягать глагол,-
Бокельман того жестоко
Тонкой розгою порол.

Впрочем, это очень мало
Иль совсем не помогало,
Потому что от битья
Умным сделаться нельзя.
Кончив школу кое-как,
Стали оба мальчугана
Обучать своих собак
Всем наукам Бокельмана.
Били, били, били, били,
Били палками собак,
А собаки громко выли,
Но не слушались никак.
"Нет,- подумали друзья,-
Так собак учить нельзя!
Палкой делу не помочь!
Мы бросаем палки прочь".
И собаки в самом деле
Поумнели в две недели.

Глава седьмая и последняя


Англичанин мистер Хопп
Смотрит в длинный телескоп.
Видит горы и леса,
Облака и небеса,
Но не видит ничего,
Что под носом у него.
Вдруг о камень он споткнулся,
Прямо в речку окунулся.
Шёл с прогулки папа Фиттих,
Слышит крики: "Караул!"
"Эй,- сказал он,- посмотрите,
Кто-то в речке утонул".

Плих и Плюх помчались сразу,
Громко лая и визжа.
Видят - кто-то долговязый
Лезет на берег дрожа.
"Где мой шлем и телескоп?"-
Восклицает мистер Хопп.

И тотчас же Плих и Плюх
По команде в воду - бух!
Не прошло и двух минут,
Оба к берегу плывут.
"Вот мой шлем и телескоп!"-
Громко крикнул мистер Хопп.
И прибавил: "Это ловко!
Вот что значит дрессировка!
Я таких собак люблю,
Я сейчас же их куплю.
За собачек сто рублей
Получите поскорей!"

"О! - воскликнул папа Фиттих.-
Разрешите получить их!"
"До свиданья, до свиданья!
До свиданья, Плюх и Плих!"-
Говорили Пауль и Петер,
Обнимая крепко их.
"Вот на этом самом месте
Мы спасли когда-то вас,
Целый год мы жили вместе,
Но расстанемся сейчас".

Каспар Шлих, куря табак,
Увидал своих собак.
"Ну и ну! - воскликнул он.-
Сон ли это иль не сон?
В самом деле, как же так?
Сто рублей за двух собак!
Мог бы стать я богачом,
А остался ни при чём".
Каспар Шлих ногою топнул,
Чубуком о землю хлопнул,
Каспар Шлих рукой махнул -
Бух!
И в речке утонул.
Трубка старая дымится,
Дыма облачко клубится.
Трубка гаснет, наконец,
Вот и повести КОНЕЦ.

@темы: Хармс, сказки, стихи

моим будущим детям посвящается

главная